― Вроде ничего не расплескал… Ну что, поехали?
Приняв протянутую руку, он запрыгивает на коня, обхватывает Одинокого сзади за грудь и, оглянувшись на свой аул, видит, как шевелится над ним рассвет, и еще знать не знает, что увозит этот рассвет с собой на целых восемь лет…
А когда они минуют в объезд соседний аул и оставляют его далеко позади, Одинокий пускает жеребца к роднику и говорит отцу:
― Теперь умойся, освежись и приготовься: расскажешь все как было.
И когда они снова трогаются в путь, отец, наконец, начинает. И говорить ему сперва нелегко, тесновато в зобу, однако тот совсем не перебивает, лишь иногда кивает головой, чтоб подбодрить, да время от времени кое-что уточняет:
― Неграмотность, говоришь? Выходит, и револьвер за нее — не цена. Тут все вы малость просчитались. И лавочник, и ты, и дед твой… Но больше всех, выходит, твой попутчик.
― Да,— говорит отец, опустив подбородок.
― Зато разом и навсегда поплатился…— продолжает тот.— С тобой-то сложнее будет. Да ты рассказывай!..

И отец неохотно соглашается:
― Угу… И впрямь пора… Выходит, понапрасну меня баламутил? Возьми бурдюк, я лучше с факелом пойду… Выходит, зря?
― Там, где стена, словно брюхо к хребту, в скалу вжата… вон там вон… Да нет, правее… Ага. Сыщешь карниз. Удобный вроде для ноги, не свалишься. По нему на северную сторону пройдешь: как раз туда и ведет. А я тебя там у дороги встречу: все равно ведь в объезд двигаться, через завал-то не пройти…
― Ладно,― говорит отец сквозь зубы.— Смотри только бурдюк не потеряй…
А еще через полчаса, в течение которых он, прилипнув к стене и повиснув над пропастью, осторожно переступает ногами по длинному пологому карнизу, жарко дышит в скалу и чует щеками от нее воротившийся пар, слышит кроткое пламя в руке и следит за полоской копоти на камнях, открывает впившимися в их гладь зрачками скользкое утро и чувствует в поту, как долго он идет, и так же долго ему некогда совсем подумать: слова скопились у него под самой ложечкой и чуть волнуют легким перекатом выпитую араку,— через полчаса он различает под сиреневым туманом утренних сумерек надежное неглубокое дно и, заметив краем глаза всадника, соскакивает наземь. Переведя дух и поглаживая ладонью живот, говорит:

Столько сосулек, сколько соплей у талого снега, и ведь ни единая тебя не зашибет. Падать — падают, а угодить в тебя не могут.
― Ну?.. — спрашивает отец, а сам уже нахмурился.
― Ну и вот,— продолжает тот,— разве не удивительно? Разве не странно, что, случается, весь лес исходишь, а ни одна сосулька тебя не улучит, а бывает, едешь двое суток, под дождь попадешь, и небо вроде огромное, и гор вокруг полным-полно, а вот ведь ― сверкнет молния, ударит в скалу над головой и засыплет камнями единственную кобылу на дороге на много верст кругом… Верно?
А отец мой часто, хрипло дышит и спрашивает глухим, пузыристым каким-то голосом:
― Ну так что, что верно?
― А то,— отвечает ему Одинокий,— что до того это странно и удивительно, что хочется в нем смысл искать…
И заново умолкает, а отец, разгоревшись глазами, тревожно ждет разъяснений и, когда понимает, что ждет впустую, снова пристает с вопросом:
― Какой такой смысл? Чего искать-то? — А через минуту опять: — Какой смысл, спрашиваю? На что это ты намекаешь?
А тот пожимает плечами и говорит:
― Сам не пойму. Нет, клянусь, что не вру… Вон, будто и светлеть уж начало, а?

― Стало быть,— говорит отец,— и от тебя тут толку мало? Стало быть, согласен, что надо в крепость ехать? Что-то я не пойму, куда клонишь.
А Одинокий ему отвечает:
― Жеребец мой на дороге ждет. Он ждет рассвета, чего ж тут не понять?— и потом, помолчав немного, тихонько эдак начинает посвистывать и внимательно разглядывать его лицо: — Здорово тебя молотило. Нос, что коленка, распух. Как выберемся за аул, не забудь кровь смыть, а то на абрека похож. На неудачливого абрека. Такого встретят на дороге, проводят глазами, а после посмеиваются.
― Не пойму я, куда клонишь. Хоть убей, а не пойму.
― Да ты не ерепенься,— успокаивает Одинокий.— Лучше еще хлебни, пока я тут про молнию размышлять буду.
― И чего же ты пытаешься наразмышлять? Размышляй-ка в голос, а я послушаю,— говорит отец и прикладывается к бурдюку.
― Я и сам-то еще не решил,— говорит Одинокий.— Только вот что мне любопытно. Когда, к примеру, зимой по лесу бродишь — днем, по теплу,— повсюду с деревьев сосульки свисают.

Тот горько усмехается:
― Я не знаю даже, что в той бумажке. Я не знаю, какая была задумка у твоего старика. Я не знаю, сколько лет тебе грозит отсидеть в остроге; не знаю, что такое тюрьма, не знаю, кого будут хоронить, кроме русского, объявись ты завтра в ауле, потому что не знаю, как уживутся под общим кровом два человека, умудрившихся за сутки сперва разбогатеть, а после вмиг разориться, да так, что один из них за те же сутки сначала лишится сына, а после обретет его вновь, а второй — сперва умрет, а потом, к рассвету, воскреснет, чтобы угрюмо ждать недели и месяцы, когда за ним придут солдаты и отведут его в острог. Не знаю, как будет он им объяснять да втолковывать, что он тут ни при чем, если к тому времени, бок о бок живя с разоренным несчастьем отцом, он и сам-то забудет о своей невиновности. Ничего-то я не знаю, а коли так, приходится догадываться…